<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Максим</first-name><last-name>Горький</last-name></author>
      <book-title>Скуки ради</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>…Извергая клубы тяжёлого, серого дыма, пассажирский поезд, как огромное пресмыкающееся, исчезал в степной дали, в желтом море хлебов. Вместе с дымом поезда в знойном воздухе таял сердитый шум, нарушавший в продолжение нескольких минут равнодушное молчание широкой и пустынной равнины, среди которой маленькая железнодорожная станция возбуждала своим одиночеством чувство грусти.</p>
<p>И когда глухой, но жизненный шум поезда рассеялся, замер под ясным куполом безоблачного неба, — вокруг станции снова воцарилась угнетающая тишина.</p>
<p>Степь была золотисто-желтая, небо — ярко-голубое. И та и другое необъятно велики; коричневые постройки станции, брошенной среди них, производили впечатление случайного мазка, портившего центр меланхолической картины, трудолюбиво написанной художником, лишённым фантазии.<br />
<span id="more-3417"></span><br />
Ежедневно в двенадцать дня и в четыре пополудни к станции приходят из степи поезда и стоят по две минуты. Эти четыре минуты — главное и единственное развлечение станции: они приносят с собой впечатления ее служащим.</p>
<p>В каждом поезде толпа разнообразных людей, разнообразно одетых. Они являются на миг; в окнах вагонов мелькнут их утомленные, нетерпеливые, равнодушные лица — звонок, свистки — и с грохотом они уносятся по степи, вдаль, в города, где кипит шумная жизнь.</p>
<p>Служащим станции любопытно видеть эти лица, и, проводив поезд, они делятся друг с другом наблюдениями, схваченными на лету. Вокруг них лежит молчаливая степь, над ними — равнодушное небо, а в их сердцах — смутная зависть к людям, которые ежедневно куда-то стремятся мимо них, тогда как они остаются, заключённые в пустыне, живя как бы вне жизни.</p>
<p>И вот, проводив поезд, они стоят на перроне станции, провожая глазами чёрную ленту, — она исчезает в золотом море хлеба, — молчат под впечатлением жизни, пролетевшей мимо них.</p>
<p>Они почти все тут: начальник станции — добродушный, полный блондин с большими казацкими усами; его помощник — рыжеватый молодой человек с острой бородкой; станционный сторож Лука — маленький, юркий и хитрый, и один из стрелочников — Гомозов, плотный, широкобородый, молчаливый мужик.</p>
<p>На скамье у двери станции сидит жена начальника, маленькая, толстая женщина, сильно страдающая от жары. На коленях у нее спит ребёнок, лицо у него такое же пухлое и красное, как у матери.</p>
<p>Поезд скрывается под уклоном, кажется, что он зарылся в землю.</p>
<p>Тогда начальник станции говорит, обращаясь к жене:</p>
<p>— А что, Соня, самовар готов?</p>
<p>— Конечно, — лениво и тихо отвечает она.</p>
<p>— Лука! Ты тут, того… подмети полотно и перрон… видишь — сколько нашвыряли всякой всячины…</p>
<p>— Я знаю, Матвей Егорович…</p>
<p>— Да… ну, что же? Будем чай пить, Николай Петрович?</p>
<p>— По обыкновению, — говорит помощник.</p>
<p>А после провода дневного поезда Матвей Егорович спрашивал жену:</p>
<p>— А что, Соня, обед готов?</p>
<p>Потом он отдает приказание Луке, всегда одно и то же; приглашает помощника, который столуется у них:</p>
<p>— Ну, что же? Будем обедать?</p>
<p>А помощник резонно отвечает ему:</p>
<p>— Как всегда…</p>
<p>Уходят с перрона в комнату, где много цветов и мало мебели, где пахнет кухней и пеленками, и там, вокруг стола, разговаривают о том, что промелькнуло мимо них.</p>
<p>— Заметили, Николай Петрович, во втором классе брюнеточку в желтом? Ядовитая штукенция!..</p>
<p>— Недурна, но одета безвкусно, — отвечает помощник. Он всегда говорит кратко и уверенно, считая себя человеком, знающим жизнь и образованным. Он кончил гимназию. У него есть тетрадка в черном коленкоре; он записывает в нее разные изречения знаменитостей, вылавливая их из фельетонов газет и книг, случайно попадающих в его руки. Начальник бесспорно признает его авторитет во всем, что не касается службы, и слушает его внимательно. Особенно ему нравятся премудрости из тетрадки Николая Петровича, и он всегда простодушно восхищается ими. Замечание помощника о костюме брюнетки вызывает у Матвея Егоровича вопрос:</p>
<p>— Разве жёлтое не к лицу брюнеткам?</p>
<p>— Я говорю о фасоне, а не о цвете, — объясняет Николай Петрович, аккуратно накладывая варенье из стеклянной вазы себе на блюдечко.</p>
<p>— Фасон — это другое дело!.. — соглашается начальник.</p>
<p>В разговор вступает его жена, потому что эта тема близка и понятна ей. Но так как умы этих людей мало изощрены — беседа тянется медленно и редко волнует их чувства.</p>
<p>А в окно смотрит степь, очарованная молчанием, и небо, важное в своем великолепном спокойствии.</p>
<p>Почти каждый час являются товарные поезда; но прислуга, сопровождающая их, давно знакома. Все эти кондуктора — люди полусонные, подавленные скучной ездой по степи. Впрочем, иногда они рассказывают о происшествиях на линии: на такой-то версте раздавили человека; или говорят о новостях по службе: тот оштрафован, этот переведён. Эти новости не обсуждаются — их пожирают, как лакомки пожирают вкусное и редкое блюдо.</p>
<p>Солнце медленно сползает с неба на край степи, и когда оно почти коснётся земли, то становится багровым. На степь ложится красноватое освещение, возбуждающее тоскливое чувство, смутное влечение вдаль, вон из этой пустоты. Потом солнце прикасается краем к земле и лениво уходит в нее или за нее. В небе ещё долго после него тихо играет музыка ярких цветов вечерней зари, но она все бледнеет, и наступают сумерки, тёплые и молчаливые. Вспыхивают звезды и трепещут, точно испуганные скукой на земле.</p>
<p>В сумерках степь суживается; на станцию со всех сторон бесшумно ползёт тьма ночи. И вот приходит ночь, чёрная, угрюмая.</p>
<p>На станции зажигают огни; ярче и выше всех зеленоватый огонь семафора. Вокруг него тьма и молчание.</p>
<p>Порой раздаётся звонок — повестка к поезду; торопливый звук колокола несётся в степь и быстро тонет в ней.</p>
<p>Вскоре после звонка из темной дали выбегает красный сверкающий огонь, и тишина в степи содрогается от глухого грохота поезда, идущего к одинокой станции, окружённой тьмой.</p>
<p>Низший слой маленького общества на станции живёт несколько иначе, чем аристократия. Сторож Лука вечно борется с желанием сбегать к жене и брату в деревню за семь вёрст от станции. Там у него хозяйство, как он говорит Гомозову, когда просит этого молчаливого и степенного стрелочника «подежурить» на станции.</p>
<p>При слове «хозяйство» Гомозов всегда тяжело вздыхает и говорит Луке:</p>
<p>— Что ж, поди. Хозяйство требует присмотра, это верно…</p>
<p>А другой стрелочник, Афанасий Ягодка, старый солдат с круглым, красным лицом в седой щетине, человек насмешливый и злобный, не верит Луке.</p>
<p>— Хозяйство! — восклицает он, усмехаясь. — Жена!.. Понимаю я, что оно такое… Жена-то у тебя вдова, что ли? Али солдатка?</p>
<p>— Ах ты птичий губернатор! — презрительно откликается Лука.</p>
<p>Он зовет Ягодку птичьим губернатором за то, что старый солдат страстно любит птиц. Вся будка у него, и внутри и снаружи, увешана клетками и садками; в ней, как и вокруг неё, целый день, не смолкая, раздаётся птичий гам. Пленённые солдатом перепела неустанно кричат своё однообразное «подь-полоть», скворцы бормочут длинные речи, разноцветные маленькие птички неустанно щебечут, свистят и поют, услаждая одинокую жизнь солдата. Он возится с ними все своё свободное время и, относясь к ним ласково и заботливо, не обнаруживает никакого интереса к товарищам. Луку он зовет ужом, Гомозова — кацапом и, не стесняясь, говорит им в глаза, что оба они «бабьи прихвостни» и что следует за это бить их.</p>
<p>Лука на его слова мало обращает внимания, но, если солдату удастся раздражить его, Лука долго и едко ругает его:</p>
<p>— Гарниза ты серая, крысиный объедок! Что ты можешь понимать, отставной козы барабанщик? Гонял ты всю свою жизнь лягушек из-под пушек да полковую капусту караулил… твое ли дело рассуждать? Пошёл к перепелам, птичий командир!</p>
<p>Ягодка, спокойно выслушав ругательства сторожа, шёл жаловаться на него начальнику станции, а тот кричал, чтобы к нему не лезли с пустяками, и гнал солдата прочь. Тогда Ягодка находил Луку и уже сам начинал ругать его — не горячась, спокойно, тяжеловесными и скверными словами, от которых Лука скоро убегал, отплёвываясь.</p>
<p>Гомозов на обличения солдата отвечал вздохами и сконфуженно оправдывался:</p>
<p>— Что поделаешь? Ничего не поделаешь с этим… Конечно… баловство это… но, между прочим, не суди, да не осужден будешь…</p>
<p>Однажды солдат ответил ему, усмехаясь:</p>
<p>— Заладила сорока Якова одно про всякого! Не суди, не суди… а коли не судить, так людям не о чем и разговаривать…</p>
<p>Кроме жены начальника, на станции была ещё одна женщина — кухарка. Звали ее Арина; ей было лет под сорок, и была она очень некрасива: коренастая, с отвислыми грудями, всегда грязная и оборванная. Она ходила, переваливаясь с ноги на ногу, и на ее рябом лице блестели узкие испуганные глазки, окружённые морщинами. Было что-то рабское, забитое в ее нескладной фигуре, толстые губы ее постоянно складывались так, точно она хотела просить прощения у всех людей, валяться в ногах у них и не смела плакать. Гомозов прожил на станции восемь месяцев, не обращая особенного внимания на Арину; встречаясь с нею, он говорил ей «здорово!». Она отвечала ему тем же, перекидывались двумя-тремя фразами и затем расходились, каждый в свою сторону. Но однажды Гомозов пришёл в кухню начальника станции и предложил Арине сшить ему рубах. Она согласилась и, сшив рубахи, зачем-то сама понесла их к нему.</p>
<p>— Вот и спасибо! — сказал Гомозов. — Три рубахи, по гривеннику штука, стало быть — тридцать копеек следует тебе… Верно?</p>
<p>— Да уж так… — ответила Арина.</p>
<p>Гомозов задумался и долго молчал.</p>
<p>— А ты какой губернии? — спросил он наконец женщину, все время смотревшую на его бороду.</p>
<p>— Рязанской… — сказала она.</p>
<p>— Издалека! А сюда как же попала?</p>
<p>— А так… одна я… одинокая…</p>
<p>— От этого и дальше можно зайти… — вздохнул Гомозов.</p>
<p>И снова они долго молчали.</p>
<p>— Вот и я тоже. Нижегородский я, Сергачского уезда… — заговорил Гомозов. — Вот и я тоже один, весь тут. А было у меня хозяйство, жена тоже была… дети — двое. Жена умерла в холеру, а дети просто так… А я того… замотался с горя. Да-а… Потом пробовал опять устроиться — ан нет, развинтилась машина, не работает. Ну и пошел… на сторону, стало быть, со своей дороги… вот и бьюсь третий год уж…</p>
<p>— Плохо, когда нет своего гнезда, — тихо сказала Арина.</p>
<p>— Еще бы!.. Ты вдовая, что ли?</p>
<p>— Девка…</p>
<p>— Где уж, чай! — откровенно усомнился Гомозов.</p>
<p>— Ей-богу, девка, — уверила его Арина.</p>
<p>— Что же замуж не вышла?</p>
<p>— Кто возьмёт меня? Безо всего я… кому корысть… да и с лица некрасивая…</p>
<p>— Да-а… — задумчиво протянул Гомозов и, поглаживая бороду, стал пытливо смотреть на нее. Потом справился, сколько она получает жалованья.</p>
<p>— Два с полтиной…</p>
<p>— Так. Ну… значит, тридцать копеек тебе с меня? Вот что… ты приди-ка вечером за ними… часов этак в десять, а? Я тебе и отдам… чаю попьём, поговорим скуки ради… Оба мы одинокие… приходи!</p>
<p>— Приду, — просто сказала она и ушла.</p>
<p>Потом, придя к нему аккуратно в десять часов вечера, ушла от него уже на рассвете.</p>
<p>Гомозов больше не звал ее к себе и тридцати копеек ей не отдавал. Она сама явилась к нему, тупая и покорная, пришла и молча стала перед ним. Он, лёжа на койке, посмотрел на нее я, подвинувшись к стене, сказал:</p>
<p>— Садись.</p>
<p>А когда она села, объявил ей:</p>
<p>— Ты вот что, — храни это в секрете. Чтобы никто ни-ни! А то мне будет нехорошо… я не молоденький, да и ты тоже… Понимаешь?</p>
<p>Она утвердительно кивнула головой.</p>
<p>Провожая её, он дал ей свою одежду для починки и опять напомнил ей:</p>
<p>— Чтобы ни одна душа — ни-ни!</p>
<p>Так они и зажили, пряча от всех свою связь.</p>
<p>Арина прокрадывалась к нему по ночам чуть не ползком. Он принимал ее снисходительно, с видом властелина, и порой откровенно говорил ей:</p>
<p>— А и дурна же ты с лица!</p>
<p>Она молча улыбалась ему бледной, виноватой улыбкой и, уходя от него, почти всегда уносила с собой какую-нибудь работу, данную им.</p>
<p>Виделись они не часто. Но иногда Гомозов, встречая ее где-нибудь на станции, вполголоса говорил ей:</p>
<p>— Приходи сегодня…</p>
<p>И она покорно являлась к нему с таким серьёзным выражением на своем рябом лице, как будто пришла затем, чтобы выполнить долг, важность которого стала понятна ей.</p>
<p>А когда шла домой, то на лице ее уже снова была обычная ему мёртвая мина виновности и испуга.</p>
<p>Порой она, остановясь где-нибудь в уголке или за деревом, подолгу смотрела в степь. Там царила ночь, и от сурового молчания ее на сердце становилось жутко.</p>
<p>Однажды, проводив вечерний поезд, станционное начальство устроило чаепитие в саду перед окнами квартиры Матвея Егоровича, в густой тени тополей.</p>
<p>В жаркие дни они часто делали так, — это все-таки вносило некоторое разнообразие в монотонность их жизни.</p>
<p>Пили чай и молчали, исчерпав впечатления, данные поездом.</p>
<p>— А сегодня жарче вчерашнего, — сказал Матвей Егорович, одной рукой передавая пустой стакан жене, а другой отирая пот с лица.</p>
<p>Жена, принимая стакан, объявила:</p>
<p>— Это от скуки кажется, что жарче…</p>
<p>— Гм! Пожалуй… действительно… Вот карты хороши в этом случае… но — нас только трое…</p>
<p>Николай Петрович повёл плечами и, прищурив глаза, отчётливо произнес:</p>
<p>— Карточная игра, по выражению Шопенгауэра, есть банкротство всякой мысли.</p>
<p>— Ловко! — умилился Матвей Егорович. — Как это? Банкротство мысли… да-а! А кто сказал?</p>
<p>— Шопенгауэр, немец, философ…</p>
<p>— Фи-илософ? Мм…</p>
<p>— А что эти философы — в университетах служат? — полюбопытствовала Софья Ивановна.</p>
<p>-То есть как вам сказать? Это не чин, а… так сказать, природная способность… Философом может быть всякий… кто родится с привычкой думать и во всем искать начало и конец. Конечно, и в университетах бывают философы… но они могут быть и просто так… даже служить на железной дороге.</p>
<p>— И много получают те, которые при университетах?</p>
<p>— Глядя по уму…</p>
<p>— Но, если бы был четвёртый, — премило бы мы повинтили! — со вздохом сказал Матвей Егорович.</p>
<p>И разговор оборвался.</p>
<p>В синем небе поют жаворонки, по тополям прыгают с ветки на ветку малиновки и тихо свистят. В комнате плачет ребёнок.</p>
<p>— Арина там? — спрашивает Матвей Егорович.</p>
<p>— Конечно… — кратко отвечает ему жена.</p>
<p>— Оригинальная баба эта Арина; вы заметьте, Николай Петрович…</p>
<p>— Оригинальность — первый оттиск банальности, — как бы про себя говорит Николай Петрович, имея вид задумчивый и мыслящий.</p>
<p>— Как? — оживляется начальник.</p>
<p>И когда Николай Петрович вразумительно повторяет изречение, он сладко щурит глаза, а Софья Ивановна томным голоском говорит:</p>
<p>— Как вы хорошо помните то, что читали… а я вот прочитаю и на другой день, хоть убейте, ничего не помню… Вот недавно в книжке «Нива» прочитала что-то такое интересное, такое забавное, — а что? ни слова не помню!</p>
<p>— Привычка, — кратко объясняет Николай Петрович.</p>
<p>— Нет, это лучше этого… как его? Шопенгауэра… — улыбаясь, говорит Матвей Егорович. — Выходит, что все новое будет старым!</p>
<p>— И наоборот, ибо один поэт сказал: «Да, экономна мудрость бытия: все новое в ней шьётся из старья».</p>
<p>— Фу ты, черт! Как это у вас… точно из решета сыплется!</p>
<p>Матвей Егорович довольно смеётся, его жена мило улыбается, а Николай Петрович польщён и безуспешно хочет скрыть это.</p>
<p>— Кто это сказал насчёт банальности-то?</p>
<p>— Барятинский, поэт.</p>
<p>— А другое?</p>
<p>— Тоже поэт — Фофанов.</p>
<p>— Ловкачи! — одобряет поэтов Матвей Егорович и нараспев, с улыбкой удовольствия на лице, повторяет двустишье.</p>
<p>Скука как бы играет с ними, — на минуту освободит их от своих тесных объятий и снова обнимет. Тогда опять они молчат, отдуваясь от жары, увеличиваемой чаем.</p>
<p>В степи — только солнце.</p>
<p>— Да, так я заговорил об Арине, — вспоминает Матвей Егорович. Странная эта баба, смотрю я на нее и удивляюсь. Точно ее пришибло чем то, не смеется она, не поет, говорит мало… пень какой-то. Но между тем она очень хорошо работает и так, знаете, возится с Лелей, так внимательна к ребенку…</p>
<p>Он говорит тихо, не желая, чтобы Арина через окно услыхала его слова. Он знает, что нельзя хвалить прислугу, если не хочешь, чтобы она зазналась. Жена перебивает его, многозначительно хмурясь:</p>
<p>— Ну, уж ты оставь… ты не все знаешь о ней!</p>
<blockquote><p>Любви раба,</p>
<p>Я так слаба</p>
<p>В борьбе с тобой,</p>
<p>О демон мой!</p></blockquote>
<p>тихонько и речитативом напевает Николай Петрович, отбивая такт по столу ложкой. Он улыбается.</p>
<p>— Что, что такое? Она… ну, ну, это вы уж врете оба!</p>
<p>И Матвей Егорович громко хохочет. Щеки у него трясутся, и со лба быстро стекают капельки пота.</p>
<p>— Это совсем даже не смешно! — останавливает его жена. — Во-первых, у нее на руках ребенок; во-вторых — видишь, хлеб какой? Перекис, подгорел… А почему?</p>
<p>— Да-а, хлеб действительно не того… нужно ей сделать внушение! Но, ей-богу! это… отого я не ожидал! Она ведь тесто! Ах ты, черт возьми! Но он, кто он? Лукашка? Я ж его высмею, старого черта! Или это Ягодка? А-а, бритая губа!</p>
<p>— Гомозов… — кратко говорит Николай Петрович.</p>
<p>— Ну-у? Такой степенный мужик? О-о? Да вы не того — не сочиняете, а?</p>
<p>Матвея Егоровича очень занимает эта уморительная история. Он то хохочет с увлажненными глазами, то серьезно говорят о необходимости сделать влюблённым строгое внушение, потом представляет себе нежные разговоры между ними и снова оглушительно хохочет.</p>
<p>Наконец он увлекается. Тогда Николай Петрович делает строгое лицо, а Софья Ивановна круто обрывает мужа.</p>
<p>— Ах, черти! Ну и посмеюсь же я над ними! Это интересно… — не унимается Матвей Егорович.</p>
<p>Является Лука и докладывает:</p>
<p>— Телеграп стучит…</p>
<p>— Иду. Давай повестку сорок второму.</p>
<p>Скоро он с помощником уходит на станцию, где Лука дробно отбивает в колокол повестку. Николай Петрович садится к аппарату, запрашивая соседнюю станцию: «могу ли отправить поезд No 42», а его начальник ходит по конторе, улыбается и говорит:</p>
<p>— А мы с вами вышутим их, чертей… все-таки, скуки ради, посмеёмся хоть немного…</p>
<p>— Это позволительно!.. — соглашается Николай Петрович, действуя ключом аппарата.</p>
<p>Он знает, что философ должен выражаться лаконически.</p>
<p>Им очень скоро представилась возможность посмеяться.</p>
<p>Как-то раз ночью Гомозов пришёл к Арине на погреб, где она, по его приказанию и с разрешения начальницы, устроила себе постель среди различного хозяйственного хлама. Тут было сыро и прохладно, а изломанные стулья, кадки, доски и всякая рухлядь принимали в темноте пугающие очертания; а когда Арина была одна среди них — ей было до того страшно, что она почти не спала и, лёжа на снопах соломы с открытыми глазами, все шептала про себя молитвы, известные ей.</p>
<p>Гомозов пришёл, долго и молча мял и тискал её, а когда устал, то заснул. Но скоро Арина разбудила его тревожным шепотом:</p>
<p>— Тимофей Петрович! Тимофей Петрович!</p>
<p>— Ну? — сквозь сон спросил Гомозов.</p>
<p>— Заперли нас…</p>
<p>— Как так? — спросил он, вскакивая.</p>
<p>— Подошли и… замком…</p>
<p>— Врешь ты! — испуганно и гневно шепнул он, отталкивая ее от себя.</p>
<p>— Погляди сам, — покорно сказала она.</p>
<p>Он встал и, задевая за все, что встречалось на пути, подошёл к двери, толкнул ее и, помолчав, угрюмо сказал:</p>
<p>— Это солдат…</p>
<p>За дверью раздался ликующий хохот.</p>
<p>— Выпусти! — громко попросил Гомозов.</p>
<p>— Что? — раздался голос солдата.</p>
<p>— Выпусти, мол…</p>
<p>— Утром выпустим, — сказал солдат и пошел прочь.</p>
<p>— Дежурство у меня, черт! — сердито и умоляюще крикнул Гомозов.</p>
<p>— Я подежурю… сиди, знай!..</p>
<p>И солдат ушёл.</p>
<p>— Ах, собака! — с тоской прошептал стрелочник. — Погоди… запирать меня все-таки ты не можешь… Есть начальник… что ты ему скажешь? Он спросит — где Гомозов — а? Вот ты и отвечай ему тогда…</p>
<p>— Да это, поди-ка, начальник сам и велел ему, — тихо и безнадежно сказала Арина.</p>
<p>— Начальник? — испуганно переспросил Гомозов. — Зачем же это ему? — И, помолчав, он крикнул ей: — Врёшь ты!</p>
<p>Она ответила тяжёлым вздохом.</p>
<p>— Что же это будет? — спросил стрелочник, усаживаясь на кадку около двери. — Срам-то мне какой! А все ты, уродина чёртова, все ты это… у-у!</p>
<p>Сжав кулак, он погрозил в сторону, откуда доносился звук ее дыхания. Она же молчала.</p>
<p>Сырая тьма окружала их, — тьма, пропитанная запахом кислой капусты, плесени и еще чего-то острого, щекотавшего нос. В дверь сквозь щели пробивались ленты лунного света. За дверьми грохотал товарный поезд, уходивший со станции.</p>
<p>— Что молчишь, кикимора? — заговорил Гомозов со злобой и презрением. Как теперь я буду? Наделала делов и молчишь? Думай, черт, что будем делать? Куда от сраму мне деваться? Ах ты, Господи! На что я связался с этакой!..</p>
<p>— Я прощения попрошу, — тихо объявила Арина.</p>
<p>— Ну?</p>
<p>— Может, простят…</p>
<p>— Да мне что из того? Ну, простят тебя, ну? Ведь срам-то на мне останется или нет? Надо мной смеяться-то будут?</p>
<p>Помолчав, он снова начинал укорять и ругать её. А время шло жестоко медленно. Наконец женщина с дрожью в голосе попросила его:</p>
<p>— Прости ты меня, Тимофей Петрович!</p>
<p>— Колом бы тебя по башке простить! — зарычал он.</p>
<p>И опять наступило молчание, угрюмое, подавляющее, полное тупой боли для двух людей, заключённых во тьме.</p>
<p>— Господи! хоть бы светало скорее, — тоскливо взмолилась Арина.</p>
<p>— Молчи ты… я те вот засвечу! — пригрозил ей Гомозов и снова начал бросать в нее тяжёлыми укорами. Потом наступила пытка тишиной и молчанием. А жестокость времени все увеличивалась с приближением рассвета, точно каждая минута медлила исчезнуть, наслаждаясь смешным положением этих людей.</p>
<p>Гомозов задремал наконец и проснулся от крика петуха, раздававшегося рядом с погребом.</p>
<p>— Эй, ты… ведьма! Спишь? — глухо спросил он.</p>
<p>— Нет, — тяжёлым вздохом ответила Арина.</p>
<p>— А то бы заснула! — с иронией предложил стрелочник. — Эх ты…</p>
<p>— Тимофей Петрович, — почти взвизгнув, воскликнула Арина, — не сердись ты на меня! Пожалей ты меня! Христом богом прошу — пожалей! Одна ведь я, одна-то одинёшенька! И ты мне… родной ты мой — ведь ты мне…</p>
<p>— Не вой — не смеши людей-то! — строго остановил Гомозов истерический шёпот женщины, несколько смягчавший его. — Молчи уж… коли бог убил…</p>
<p>И снова они молча ждали каждой следующей минуты. Но минуты шли, не принося им ничего. Вот наконец в щелях двери сверкнули лучи солнца и блестящими нитями прорезали тьму на погребе. Вскоре около погреба раздались шаги. Кто-то подошёл к двери, постоял и удалился.</p>
<p>— М-мучители! — замычал Гомозов и плюнул. Снова ожидание, молчаливое и напряженное.</p>
<p>— Господи!.. помилуй… — прошептала Арина.</p>
<p>Как будто тихо подкрадываются к погребу… Гремит замок, и раздается строгий голос начальника:</p>
<p>— Гомозов! Бери Арину за руку и выходи — ну, живо!..</p>
<p>— Иди ты! — вполголоса сказал Гомозов. Арина подошла и, опустив голову, стала рядом с ним.</p>
<p>Дверь отворилась, перед ней стоял начальник станции. Он кланялся и говорил:</p>
<p>— С законным браком поздравляю! Пожалуйте! Музыка — играй!</p>
<p>Гомозов шагнул через порог и остановился, оглушённый взрывом нелепого шума. За дверью стояли Лука, Ягодка и Николай Петрович.</p>
<p>Лука бил кулаком по ведру и козлиным тенором орал что-то; солдат играл на своем рожке, а Николай Петрович махал в воздухе рукой и, надув щеки, делал губами, как труба:</p>
<p>— Пум! Пум! Пум-пум-пум!</p>
<p>Ведро дребезжало, рожок выл и ревел. Матвей Егорович хохотал, взявшись за бока. Хохотал и его помощник при виде Гомозова, растерянно стоявшего перед ними, с серым лицом и сконфуженной улыбкой на дрожащих губах. За ним неподвижно, точно каменная, стояла Арина, опустив голову низко на грудь.</p>
<blockquote><p>Тимофею да Орина</p>
<p>Сладки речи говорила…</p></blockquote>
<p>пел Лука ерунду и строил Гомозову отвратительные рожи. А солдат придвинулся к Гомозову и, подставив рожок к его уху, играл, играл.</p>
<p>— Ну, идите… ну… под руку бери её!.. — кричал начальник станции, надрываясь от хохота. На крыльце сидела жена и качалась из стороны в сторону, визгливо вскрикивая:</p>
<p>— Мотя… будет… ах! умру!</p>
<blockquote><p>За миг свиданья</p>
<p>Терплю страданья!</p></blockquote>
<p>пел Николай Петрович под самым носом Гомозова.</p>
<p>— Ур-ра новобрачным! — скомандовал Матвей Егорович, когда Гомозов шагнул вперёд. И все четверо дружно гаркнули «ура», причём солдат кричал ревущим басом.</p>
<p>Арина шла за Гомозовым, подняв голову, раскрыв рот и свесив руки вдоль корпуса. Глаза у нее тупо смотрели вперёд, но едва ли видели что-нибудь.</p>
<p>— Мотя, вели им… поцеловаться!.. ха, ха, ха!</p>
<p>— Новобрачные, горько! — закричал Николай Петрович, а Матвей Егорович даже прислонился к дереву, ибо от смеха не мог держаться на ногах. А ведро все грохотало, рожок выл, ревел, дразнил, и Лука, приплясывая, пел:</p>
<blockquote><p>А и густо ты, Орина,</p>
<p>Да нам кашу наварила!</p></blockquote>
<p>И Николай Петрович снова делал губами:</p>
<p>— Пум-пум-пум! Тра-та-та! Пум! пум! Тра-ра-ра!</p>
<p>Гомозов дошёл до двери в казарму и скрылся. Арина осталась на дворе, окружённая беснующимися людьми. Они орали, хохотали, свистали ей в уши и прыгали вокруг неё в припадке безумного веселья. Она стояла перед ними с неподвижным лицом, растрёпанная, грязная, и жалкая, и смешная.</p>
<p>— Новобрачный удрал, а… она осталась, — кричал Матвей Егорович жене, указывая на Арину, и снова корчился от хохота.</p>
<p>Арина повернула к нему голову и пошла мимо казармы — в степь. Свист, крик, хохот провожали её.</p>
<p>— Будет! Оставьте! — кричала Софья Ивановна. — Дайте ей очухаться! Обед нужно готовить.</p>
<p>Арина уходила в степь, туда, где за линией отчуждения стояла щетинистая полоса хлеба. Она шла медленно, как человек, глубоко задумавшийся.</p>
<p>— Как, как? — переспрашивал Матвей Егорович участников этой шутки, рассказывавших друг другу разные мелкие подробности поведения новобрачных. И все хохотали. А Николай Петрович даже тут нашёл время и место вставить маленькую мудрость:</p>
<blockquote><p>Смеяться, право, не грешно</p>
<p>Над тем, что кажется смешно!</p></blockquote>
<p>сказал он Софье Ивановне и внушительно добавил: — Но много смеяться вредно!</p>
<p>Смеялись на станции в тот день много, но обедали плохо, потому что Арина не явилась стряпать и обед готовила сама начальница станции. Но и дурной обед не убил хорошего настроения. Гомозов не выходил из казармы до времени своего дежурства, а когда вышел, то его позвали в контору начальника, и там Николай Петрович, при хохоте Матвея Егоровича и Луки, стал расспрашивать Гомозова, как он «увлекал» свою красавицу.</p>
<p>— По оригинальности — это грехопадение номер первый, — сказал Николай Петрович начальнику.</p>
<p>— Грехопадение и есть, — хмуро улыбаясь, говорил степенный стрелочник. Он понял, что если сумеет рассказать об Арине, подтрунивая над нею, то над ним будут меньше смеяться. И он рассказывал:</p>
<p>— Вначале она мне все подмаргивала.</p>
<p>— Подмаргивала?! Ха-ха-ха! Николай Петрович, вы только вообразите, как это она, этакая р-рожа, должна была ему подмаргивать? Прелесть!</p>
<p>— Значит, подмаргивает, а я вижу и думаю про себя — шалишь! Потом, стало быть, говорит, хочешь, говорит, я тебе рубахи сошью!</p>
<p>— Но «не в шитье была тут сила»… — заметил Николай Петрович и пояснил начальнику: — Это, знаете, из Некрасова — из стихотворения «Нарядная и убогая»… Продолжай, Тимофей!</p>
<p>И Тимофей продолжал говорить, сначала насилуя себя, затем постепенно возбуждаясь ложью, ибо видел, что ложь полезна ему.</p>
<p>А та, о которой он говорил, лежала в это время в степи. Она вошла глубоко в море хлеба, тяжело опустилась там на землю и долго неподвижно лежала на земле. Когда же солнце накалило ей спину до того, что она уже не могла больше терпеть жгучих лучей его, она перевернулась вверх грудью и закрыла лицо руками, чтобы не видеть неба, слишком ясного, и чрезмерно яркого солнца в глубине его.</p>
<p>Сухо шуршали колосья хлеба вокруг этой женщины, раздавленной позором, и неугомонно, озабоченно трещали бесчисленные кузнечики. Было жарко. Попробовала она вспомнить молитвы и не могла: перед глазами у нее вертелись смеющиеся рожи, а в ушах ныл тенор Луки, раздавался вой рожка и хохот. От этого или от жары ей теснило грудь, и вот она, расстегнув кофту, подставила своё тело лучам солнца, ожидая, что так ей будет легче дышать. И в то время, как солнце жгло ее кожу, изнутри ее грудь сверлило ощущение, похожее на изжогу. Тяжело вздыхая, шептала она изредка:</p>
<p>— Господи!.. помилуй…</p>
<p>В ответ ей раздавался сухой шелест колосьев да стрекот кузнечиков. Приподнимая голову над волнами хлеба, она видела их золотистые переливы, чёрную трубу водокачки, торчавшую далеко от станции, в балке, и крыши станционных построек. Больше ничего не было в необъятной жёлтой равнине, покрытой голубым куполом неба, и Арине казалось, что она одна на земле, лежит в самой середине ее и уж никто никогда не придет разделить тяжесть ее одиночества, — никто, никогда…</p>
<p>К вечеру она услыхала крики:</p>
<p>— Арина-а! Аришка, че-ерт!..</p>
<p>Один голос был голосом Луки, другой — солдата. Ей хотелось услышать третий, но он не позвал её, и тогда она заплакала обильными слезами, быстро сбегавшими с ее рябых щёк на грудь ей. Плакала она и терлась голой грудью о сухую тёплую землю, чтобы заглушить эту изжогу, все сильнее терзавшую её. Плакала и молчала, сдерживая стоны, точно боялась, что кто-нибудь услышит и запретит ей плакать.</p>
<p>Потом, когда наступила ночь, встала и медленно пошла на станцию.</p>
<p>Дойдя до станционных построек, она прислонилась спиной к стене погреба и долго стояла тут, глядя в степь. Являлись и исчезали товарные поезда; она слышала, как солдат рассказывал кондукторам о ее позоре и кондуктора хохотали. Хохот далеко разносился по пустынной степи, где чуть слышно свистали суслики.</p>
<p>— Господи! помилуй… — вздыхала женщина, плотно прижимаясь к стене. Но вздохи эти не облегчали тяжести, давившей ей сердце.</p>
<p>Под утро она осторожно пробралась на чердак станции и там повесилась, устроив петлю из веревки, на которой сушила выстиранное ею белье.</p>
<p>Через два дня по запаху трупа Арину нашли. Сначала все испугались, потом стали рассуждать, кто виноват в этом деле? Николай Петрович неопровержимо доказал, что виноват — Гомозов. Тогда начальник станции дал стрелочнику в зубы и грозно велел ему молчать.</p>
<p>Явились власти, произвели следствие. Выяснилось, что Арина страдала меланхолией… Рабочим дорожного мастера было поручено свезти ее в степь и там закопать. Когда же это было исполнено — на станции снова воцарились порядок и спокойствие.</p>
<p>И снова ее обитатели начали жить по четыре минуты в сутки, изнывая от скуки и безлюдья, от безделья и жары, с завистью следя за поездами, пролетавшими мимо них.</p>
<p>…А зимой, когда по степи с воем и ревом носятся вьюги, осыпая маленькую станцию снегом и дикими звуками, — обитателям станции живётся ещё скучнее.</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
