<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Сергей</first-name><last-name>Довлатов</last-name></author>
      <book-title>Жизнь коротка</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору… «Полнолуние мятной таблетки…»? «Банановый изгиб полумесяца…»? Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу.</p>
<p>Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Упущенный шанс маленького словесного приключения.</p>
<p>Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи.</p>
<p>Господи, подумал Левицкий, ещё один день рождения.<br />
<span id="more-3426"></span><br />
Эту фразу стоило приберечь для репортеров:</p>
<p>«Господи! Ещё один день рождения! Какая приятная неожиданность — семьдесят лет!»</p>
<p>Он представил себе заголовки:</p>
<p>«Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине». «Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы». И наконец: «О, Господи, ещё один день рождения!»…</p>
<p>Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда — нечто среднее между родственницей и прислугой — обняла его. Маэстро прервал ее словами:</p>
<p>— Ты упомянута в завещании.</p>
<p>Это была их старая шутка.</p>
<p>Она спросила:</p>
<p>— Чай или кофе?</p>
<p>— Пожалуй, кофе.</p>
<p>— Какой желаете?</p>
<p>— Коричневый, наверное.</p>
<p>Потом он расслышал:</p>
<p>— Вас ожидает дама.</p>
<p>Быстро спросил:</p>
<p>— Не с косой?</p>
<p>— Привезла вам какую-то редкость. Я думаю — книгу. Сказала — инкунабула.</p>
<p>Левицкий, улыбаясь, произнес:</p>
<p>— De ses mains tombe le livre,</p>
<p>Dans leguel elle n’avait rien lu.</p>
<p>(«Из рук ее выпала непрочитанная книга…»)</p>
<p>Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками. Тем не менее, все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой.</p>
<p>В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского браунинга «Элита-16».</p>
<p>Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи. Отец ее был довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по делу космополитов. В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии альбомом репродукций Дега.</p>
<p>Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с Ритой Ковалевой. Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью. Славилась тяжёлым характером и экзотической восточной красотой.</p>
<p>В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую. Отец, реабилитированный при Хрущеве, называл ее в шутку «Зойка Комсомодеянская».</p>
<p>Наступила оттепель. В доме известного художника Гаспаряна собирались молодые люди. В основном поэты. Здесь их подкармливали, а главное — терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.</p>
<p>Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной. Посвящали ей стихи. В основном, шутливые, юмористические. Брейн писал ей из Сочи в начале Даманского кризиса:</p>
<blockquote><p>Жди меня, и я вернусь, только очень жди,</p>
<p>Жди, когда наводят грусть жёлтые вожди…</p></blockquote>
<p>Наступили семидесятые годы. Оттепель, как любят выражаться эмигрантские журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.</p>
<p>Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа-физика была хорошая, так сказать, объективная профессия. Сама Регина окончила иняз. Восьмилетняя дочь ее немного говорила по-английски. У матери были дальние родственники в Чикаго.</p>
<p>Семья начала готовиться к отъезду. И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком.</p>
<p>Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате. Его считали крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская литературная энциклопедия. Правда, с использованием бранных эпитетов.</p>
<p>Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Окончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью. Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках». Год тренировал боксёров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причём, буквально на краю могилы.</p>
<p>Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина — тем более. Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты. Перешёл на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал единственным тогда русско-американским прозаиком.</p>
<p>Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.</p>
<p>Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании: «Где-то в Сибири должна быть художественная литература…»</p>
<p>И так далее.</p>
<p>О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону:</p>
<p>«Заходите после двух — лет через шесть…»</p>
<p>О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…</p>
<p>В общем, Регину Гаспарян спросили:</p>
<p>— Что ты собираешься делать на Западе?</p>
<p>В ответ прозвучало:</p>
<p>— Многое будет зависеть от разговора с Левицким.</p>
<p>Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза:</p>
<p>«Шапки долой, господа! Перед вами — гений!»</p>
<p>Кто это сказал? Когда? О ком?..</p>
<p>Накануне отъезда Регина позвонила трём знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал:</p>
<p>— «Пробуждение» — это, мать, дохлый номер.</p>
<p>— В смысле?</p>
<p>— Вариант типа «я извиняюсь».</p>
<p>-То есть?</p>
<p>— Операция «туши свет».</p>
<p>— Если можно, выражайтесь попроще.</p>
<p>— Товар вне прейскуранта.</p>
<p>— Что это значит?</p>
<p>— Это значит — цены фантастические.</p>
<p>— Например?</p>
<p>— Как говорится — от и до.</p>
<p>— Не понимаю.</p>
<p>— От трех и до пяти. Как у Чуковского.</p>
<p>— От трех и до пяти — что? Сотен?</p>
<p>— Ну.</p>
<p>— А у Чуковского — от двух.</p>
<p>— Так цены же растут…</p>
<p>Регина позвонила другому с фамилией или кличкой — Шмыгло. Он сказал:</p>
<p>— Что это за Левицкий? И что это ещё за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?..</p>
<p>Третий спекулянт ответил:</p>
<p>— Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается. Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.</p>
<p>В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Ещё кому-то — финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал четырёхтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)</p>
<p>Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. «Пробуждение».</p>
<p>Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили:</p>
<p>— Ваше отношение к юношеским стихам?</p>
<p>— Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.</p>
<p>Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью-йоркское лето, кода они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение». Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов. Затем стремительное восхождение мужа — его неожиданно пригласила фирма «Эксон». А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах…</p>
<p>Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.</p>
<p>Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они заспорили — где именно стояла баня в родовом поместье Левицких — Ховрино.</p>
<p>Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева — Ольге Борисовне.</p>
<p>Старый писатель Янсон ответил:</p>
<p>«Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»</p>
<p>Отец Константин написал ей:</p>
<p>«Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его, виновен, не располагаю…»</p>
<p>Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:</p>
<p>«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвёртом году. Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал:</p>
<p>— Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.</p>
<p>С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться».</p>
<p>И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот откликнулся буквально через две недели:</p>
<p>«Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что, приходите утром. И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь».</p>
<p>Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живёт в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще — что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные…</p>
<p>— Здравствуйте, Иван Владимирович!</p>
<p>— Мое почтение, — ответил рослый, коротко стриженный господин.</p>
<p>Затем он, не садясь, поинтересовался:</p>
<p>— Выпьете что-нибудь?</p>
<p>— У меня кофе… А вы?</p>
<p>Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:</p>
<blockquote><p>Я пью неразбавленный виски,</p>
<p>Пью водку с зернистой икрой,</p>
<p>А друг мой, писатель Левицкий,</p>
<p>Лишь бабочек мучить герой…</p></blockquote>
<p>— Это стихи одного моего приятеля.</p>
<p>И затем, после двух секунд молчания:</p>
<p>— Чем, сударыня, могу быть вам полезен?</p>
<p>Регина слегка наклонилась вперед:</p>
<p>— Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала ещё дома. Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение…</p>
<p>— Да, — кивнул Левицкий, — я знаю. Это что-то вроде Поль д-Кока или Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить?</p>
<p>Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник…</p>
<p>— Я знаю, что у вас сегодня день рождения.</p>
<p>— Спасибо, что напомнили. Ещё один день рождения. Приятная неожиданность — семьдесят лет.</p>
<p>Левицкий вдруг перешёл на шепот. Глаза его странно округлились:</p>
<p>— Запомните главное, — сказал он, — жизнь коротка…</p>
<p>Регина, преодолев смущение, выговорила:</p>
<p>— Разрешите кое-что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче — вот…</p>
<p>Левицкий принял маленькую жёлтую бандероль. Вскрыл её, достав из кармана маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.</p>
<p>Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие — «Тропинки сна». Вот он, знакомый неграмотный перенос — «смущ-ение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».</p>
<p>О, Господи, — сказал Левицкий, — чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру…</p>
<p>— Возьмите, — сказала Регина, — и еще…</p>
<p>Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал. Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил:</p>
<p>— Это ваше?</p>
<p>Регина отвечала с должной небрежностью.</p>
<p>— Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…</p>
<p>— Вас интересует письменный отзыв?</p>
<p>— Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от…</p>
<p>— Я пришлю вам открытку.</p>
<p>— Замечательно. Мой адрес на последней странице.</p>
<p>Левицкий привстал:</p>
<p>— А теперь, извините меня. Процедуры.</p>
<p>Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»</p>
<p>Левицкий поцеловал ей руку:</p>
<p>— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.</p>
<p>Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.</p>
<p>Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде». Мгновенно родился текст:</p>
<p>«Прочитал ваше тёплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…»</p>
<p>Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал:</p>
<p>— Сыграем в акулину?</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
