<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Антон</first-name><last-name>Хансен Таамсааре</last-name></author>
      <book-title>Старики из Мяэтагузе</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>— Некогда мне! — заявил Матc своей старухе, предложившей ему пойти с коромыслом по воду, а сам полез на печку.</p>
<p>— Что у тебя за спешная работа, всегда-то тебе некогда? — сказала старуха. — Спишь целыми днями… как тебе только не надоест валяться! Старик сосед жалуется, что у них работник дрыхнет — аж сено под ним плесневеет. Будь под тобой сено — такая же история получилась бы! Хворост кончился, дров тоже нет, а ты и не позаботишься их раздобыть. Пошел бы, хоть разровнял подстилку у коровы, а то скотина чуть не вниз головой стоит, зад в потолок упирается, и передние ноги, как в колодце. Кормушка совсем утопает в навозе. Овечий закут осел, овца вечно через загородку перескакивает и лезет к корове за кормом. Думает, верно, что найдет там чего получше, а оно все одно и то же — мох да березовые ветки; что положишь, то и заберешь — будет, что ли, корова сухие ветки есть… Послушай, на самом-то деле, мог ты бы хоть сена принести для овцы из того стога, что на краю болота. Много ли ей одной нужно, а там сено, может, чуть получше, чем дома. Работы у тебя все равно нет никакой… Ну и житье у человека: ест да спит… Слышь, ступай-ка, принеси пару ведер воды; у тебя ведь сапоги целые — снег за голенище не набьется…<br />
<span id="more-3586"></span><br />
Матс и в ус не дует, знай себе потягивает махорку, которую он сам вырастил у себя в саду и которая тлеет в трубке, потрескивая и распространяя вокруг запах паленой овечьей шерсти. Наиприятнейший запах для Матса, лежащего на печке, ему ведь «некогда».</p>
<p>Старуха, однако, не оставляет его в покое. Она снова заводит тот же разговор сначала, повторяет его в другом виде, в другом порядке, — прямо музыкальная пьеса с вариациями.</p>
<p>Матс долго-долго слушает эту музыку. Наконец его терпение истощается. Он вдруг пошевелится, не так чтобы очень резко, а так — словно пытаясь сделать резкое движение, и отзывается с печки:</p>
<p>— И не надоест тебе наконец ворчать! Не устала еще языком молоть? Он у тебя днем и ночью работает, точно крупорушка. Человеку, может, хочется над чем-нибудь поразмыслить, а ему не дают и не дают — все время эта болтовня. Что ты жалуешься? Делай свою работу, а я — свою, тогда и будут, как говорится в Священном писании, «все домашние дела в порядке».</p>
<p>— Да ведь ты-то ничего не делаешь! Кабы ты хоть чуть пошевелился, как рыба жабрами, я бы тебе и слова не сказала, а то, господи боже мой, лежит человек плашмя на печи! Да как у тебя кости не заболят? Я кручусь уже с двух-трех часов, спать не могу, хотя подо мной шуба на мягком меху. А тебе все равно, подостлано что под тобой или нет, только тебе и дела, что из трубки тянуть. Глаза уже от нее щиплет. Не знаю, какой леший велит себе сосать эту трубку? И не горько у тебя во рту от нее? Что она, эта трубка, живот тебе набивает или жажду утоляет! Знай только тянешь да тянешь.</p>
<p>Старуха прислушалась. Старик — ни звука.</p>
<p>— Уже дрыхнет! Точно ему ночь коротка. Старуха ждет еще несколько минут, авось старик ответит что-нибудь, но нет, напрасно. Да и может ли Матс тратить свое драгоценное время на то, чтобы постоянно отвечать на болтовню старухи? Кто этого ожидает от Матса, тот глубоко ошибается. Матс не тратит зря ни минутки.</p>
<p>— Так ты, значит, и не думаешь слезть с печки и пойти по воду? Сам же пообещал, а теперь — хоть бы что! А я жду, жду, уже пора и котелок с супом ставить. Горох крепкий, точно гвозди, когда-то еще разварится, чтобы был тебе по зубам…</p>
<p>Делай что хочешь, а Матс как в рот воды набрал. Старуха быстро вертит колесо прялки, жужжание которой сливается с мурлыканьем желтоглазой кошки, мирно дремлющей на ее коленях.</p>
<p>— Ничего с него не возьмешь, иди сама — и все тут. Скорее от мертвеца тепла дождешься, чем от него воды, — ворчит старуха, останавливая прялку и подымаясь.</p>
<p>А разве она этого раньше не знала? Мало ли она его гоняла и стыдила? Ох, уже целые двадцать шесть лет! И всегда с одним и тем же результатом: приходится делать самой. Но она все же пытается погнать своего старика на работу, будет гнать его до самой смерти и каждый раз со всем будет справляться сама.</p>
<p>— Дай мне обуть твои сапоги, в них лучше ходить по снегу, ноги не промокнут, — говорит она наконец.</p>
<p>— Возьми, — охотно отзывается старик, услышав, что старуха собирается идти сама.</p>
<p>— Где они у тебя?</p>
<p>— На ногах, — тотчас отвечает старик.</p>
<p>— Да как же я их достану, если они у тебя на ногах? Стяни и брось вниз!</p>
<p>Куда там, дожидайся. Какая нужда старику стягивать их с ног?</p>
<p>Старуха превосходно понимает это, но все же стоит и ждет, — разумеется, понапрасну.</p>
<p>— Лень даже сапоги с ног стащить, эх, бить тебя некому! — ворчит старуха и лезет наверх по лесенке.</p>
<p>Но вы, может быть, думаете, что она сердится? Ничуть. Все это для нее настолько привычно, что о какой-либо досаде не может быть и речи.</p>
<p>— Где тут твои ноги? Протяни-ка их сюда. Старик громыхает своими большими сапогами по печке.</p>
<p>— Ну, конечно, стаскивай ему сапоги с ног, будто он дитя малое, а ведь сам — что твой бык. Хоть бы ты не ленился их чистить, все равно другого не делаешь, а то они у тебя вымазаны бог знает чем.</p>
<p>Старуха ворчит и стаскивает с Матса сапоги. По правде сказать, их тащить не надо: сапоги настолько велики, что, если бы Матс, забывшись, невзначай свесил ноги с печки, сапоги шлепнулись бы на глиняный пол.</p>
<p>— Держи ноги прямо, чтоб я могла стащить. Ишь лодырь, даже пальцем не шевельнет.</p>
<p>Вскоре рыжие сапоги Матса оказываются у старухи на ногах, и она, шаркая, выходит за дверь. Переступая через высокий порог, она придерживает голенища рукой, иначе можно остаться без сапог.</p>
<p>Матс молча лежит на печке, сберегая драгоценное время, пока дым, поднимающийся из-под котла с супом, не заставляет его закашляться. Только тогда он слезает вниз, ворча, что ему нигде не дают покоя.</p>
<p>Летом Матс становится совсем другим человеком, и, только приглядевшись к нему повнимательнее, видишь, что Матс так и остался Матсом.</p>
<p>Он подымается по утрам с восходом солнца и тихонько обходит лачугу. Он смотрит, как старуха отправляется доить корову, неся ведро с соленым пойлом. Сделав несколько шагов, он останавливается на углу лачуги и закуривает трубку, долго возясь и постукивая, потому что высечь из огнива огонь — большое искусство. Потом он слушает пение малых птиц, кукованье кукушки, курлыканье журавлей. Весной никто раньше Матса не заметит ласточку или трясогузку, не услышит кукованье кукушки и курлыканье журавля. Если кто-нибудь при нем начинает хвалиться, что вчера его обманула кукушка, то Матс, делая хитрое лицо, отвечает тотчас, — конечно, по его собственному мнению, тотчас:</p>
<p>— Эге, я ее слыхал еще в прошлую субботу, но меня ей не обмануть!</p>
<p>И Матс заботится о том, чтобы ни одна птица не могла его обмануть; для этого он каждое утро, перед тем как выйти на двор, кладет в рот кусок хлеба. Если хлеба нет, он набивает трубку и закуривает; насчет трубки он всегда говорит, что с нею как-то храбрее себя чувствуешь, выходя из дому. Трясогузку Матс каждую весну замечает впервые на льняном поле, по крайней мере, так он рассказывает другим. Да и как он мог бы ее увидеть где-нибудь в другом месте, ведь тогда лен не стал бы у него хорошо расти. А у Матса хорошо растет лен, потому что ему вообще везет. И он хвастается своей удачей всем и каждому. Иногда, может, и злит такое хвастовство, но какое до того дело Матсу.</p>
<p>— Конечно, вы завидуете чужому счастью, но что вы тут можете поделать? — говорит он и опять ожидает подходящего случая, чтобы прихвастнуть своей удачей.</p>
<p>Но, разумеется, удача не приходит к Матсу сама собой, Матс постоянно должен быть начеку. Он ни одной работы не начинает как попало, а всегда только в определенный день и час. Дерево для своей лодки он срубил в страстную пятницу утром до восхода солнца, дно лодки он вставил в первый день троицы на рассвете. Так же придерживался он разных примет и особых приемов, когда мастерил чучело тетерева для приманки или ладил рыболовные снасти и даже когда чистил ружье или делал первый выстрел. А для того, чтобы ружье било без промаха, Матс однажды загнал в него живую змею и выстрелил в небо, но когда и где это произошло — это знает только он один. Зато теперь ружье отличное, и горе тому зверю или птице, в которых он попадает перелитой в пулю свинцовой пуговицей, — это знают все, особенно с прошлой весны, когда Матс в троицын день подстрелил утром дикого гуся.</p>
<p>А сейчас Матс все стоит да стоит, словно раздумывает совсем еще по-зимнему. Наконец он опирается грудью о забор и, посасывая трубку, посматривает в сторону хозяйского хутора — что там делается.</p>
<p>— Косы уже наточены? — спрашивает старуха, возвращаясь из хлева.</p>
<p>— Да что с ними спешить, денек, как видно, выдался хороший, — отвечает Матс.</p>
<p>Старуха тихонько бормочет что-то себе под нос и уходит в дом процеживать молоко.</p>
<p>«Что за спешка, зачем точить эти косы обязательно дома, — думает Матс. — Сегодня ведь мы идем косить на вырубку, возле реки, там и будет время их наточить».</p>
<p>Матс прав. Он очень любит сидеть на берегу реки и точить косы, наблюдая при этом, как в глубине снует рыба.</p>
<p>Спустя некоторое время старуха выходит из дому покормить поросенка.</p>
<p>— Что же, собирайся, скоро нам идти: смотри, хозяева уже давно пошли, — говорит она.</p>
<p>— Я со своими делами давно управился, управляйся ты со своими, — отвечает Матс и продолжает размышлять.</p>
<p>Вскоре старуха возвращается из свинарника и заявляет:</p>
<p>— Пойдем, что ли, по росе хорошо косить.</p>
<p>— Да, пойдем, пожалуй, уже время, — произносит старик, вынимает изо рта трубку, кладет ее в карман и медленно шагает к дому.</p>
<p>— Надо побыстрее, — торопит старуха и остается во дворе ждать его. Но какое там! Старухе никак не дождаться. Матс усердно обматывает ноги онучами, надевает постолы и ругается: ремешки перегнили, постолы рваные, портянки мокрые и в них полно прусаков. Старуха помогает ему починить ремешки, и наконец ноги старика обуты. Но теперь надо приготовить рыболовные снасти — в реке ведь можно ловить рыбу. И тут все не ладится. Ни одна вещь не лежит на том месте, куда, по мнению Матса, он ее положил. Наконец поди-ка попробуй найти червей в такую засуху, не найдешь, копай хоть до одурения. А старуха все подгоняет и подгоняет Матса, чтобы тот шевелился. Он отвечает:</p>
<p>— Что ты зря ноешь, я и без того хлопочу так, что пот с лица катится.</p>
<p>Наконец все улажено, они берут косы, котомку с хлебом и бочоночек с водой; старик надевает на шею мешок для рыбы, берет из-под навеса удочку — теперь можно идти. И они шагают — старик впереди, старуха следом.</p>
<p>У реки старик первым делом точит косы — сперва старухе, потом себе. Сколько бы он с ними ни провозился, а отточит их, как бритвы. Матс и сам знает, что умеет отлично точить косы, поэтому не скупится себе на похвалы.</p>
<p>— Теперь возьмемся за дело, аж шум пойдет, — говорит Матс, возвращаясь со своей косой от реки.</p>
<p>— Право, хороша в этом году трава, будет корове сено, если только даст бог ведро. А то бывает, косишь в сухую погоду, а пойдешь сено ворошить — дождь тут как тут, будто назло. Вот приключилось же такое у хозяев в прошлом году. А какое сено было — хоть сам ешь, чисто золото! А потом почернело, как навоз. Опять же и сладкий дух его весь пропал… Дождь, если ты его ждешь, ни за что не пойдет, а когда его не нужно, так и льет все время. Картошка этой осенью будет, наверное, с ноготок — дождя совсем не было. У нас она к тому же наверху, на пригорке — кто же нам даст лучшую землю! Навозом, правда, удобрили достаточно, но к чему все это, если бог дождя не дает! У хозяев там, в низине, ботва куда больше, чем на пригорке, у них земля более сырая, болото ближе. А в прошлом году хоть и была у нас хорошая картошка, да хозяйские свиньи всю изрыли. Поди знай, как они, окаянные, туда попали через заборы и канавы: их ведь никак не удержишь, если они уже прыгать научились. Как пробудет свинья долго в лесу, так и сама под конец станет диким зверем. Вон хозяйская вислоухая пеструха принесла в лесу поросят, так смотри, сколько возни было, пока ее домой заполучили! Совсем одичала, прямо с бегу нападает, даже человека не боится, не говоря уже о собаке…</p>
<p>Старуха болтает без устали, ей и горя мало, что старик не обращает внимания на ее болтовню. За разговором она старательно очищает косой все места между кочками, скашивает все до последней травинки, захватывает также и тоненькие болотные березки, но осторожно, чтобы не выщербить косу. Старик возится между кустами, набивая время от времени трубку и высекая огонь. За обедом старик тоже разговаривает мало.</p>
<p>— Ну, сосни, пожалуй, после обеда немножко, а я за это время наточу косы, — говорит Матс своей старухе.</p>
<p>Старуха ложится на кочку в тени кустов, а старик опять отправляется к реке, на знакомое место. Этот уголок Матс знает уже несколько лет. Он уже давно точит здесь косы. Матс не любит менять места. Однако не успел он отточить косу и осмотреть ее взглядом знатока, как старуха уже семенит к реке.</p>
<p>— Ну и сон же у тебя! Ты, наверное, и глаз не успела сомкнуть, — говорит Матс.</p>
<p>— Ох, нет, я спала долго, даже сон видела, — отвечает старуха и зевает. Она берет косу и отправляется на луг. Через несколько минут старик следует за ней, и работа продолжается по-прежнему. Не слышно ничего, кроме вжиканья кос, изредка бренчит брусок, на котором правят косу, из ближнего сосняка доносится будто бы усталое, жалобное пение какой-то маленькой пичужки. У реки в высокой траве изредка крякнет утка или всплеснет щука в воде — и снова все тихо. Солнце припекает, у косарей с лица льет пот, рубашки на спине темнеют.</p>
<p>Перед вечером, часов около пяти-шести, старик останавливается и говорит:</p>
<p>— Старуха, а старуха, я теперь пойду удить. Будешь косить одна или пойдешь домой хозяйничать?</p>
<p>— Иди, иди, авось поймаешь что-нибудь вдобавок к хлебу. Я домой пойду еще не скоро, долго ли мне с хозяйством управиться, надо еще покосить. Хозяйка обещала в обед снести поросенку корм, беды большой нет, пусть ест, что дают. Такой уж он привереда, есть не хочет, только визжит, не знаю, что и делать с окаянным! А брюхо у него вздулось, — пожалуй, верно сказала хозяйская Лийна, в брюхе у него глисты…</p>
<p>И старуха еще долго говорит.</p>
<p>Старик возится с рыболовными снастями. И вот он уже зашагал к реке. Посмотреть теперь на Матса со спины — и, право, не узнать его, так быстро он шагает. Удить рыбу — его страсть. Все воскресные дни просиживает он у реки. Как усердно он наблюдает за поплавком, когда тот погружается в воду! Старику некогда даже трубку раскурить.</p>
<p>По дороге домой он глубокомысленно поглядывает на закат и решает, какая завтра будет погода — хорошая или плохая. Чтобы судить наверняка, он даже несколько раз останавливается и вглядывается в вечернее небо. Как только он приходит домой, старуха сразу же заглядывает в мешок, повезло ли старику.</p>
<p>— Мне всегда везет, — произносит, улыбаясь, старик и вытаскивает из мешка щуку, в пасти которой еще торчит блесна.</p>
<p>— Вот так чудище! — говорит старуха. — Завтра нужно пораньше снести в лавку, за фунт ведь по шесть копеек дают, получим сразу кучу денег.</p>
<p>— Да у меня не одна, для нас самих есть, помельче, — продолжает старик и с довольным видом высыпает всю<br />
рыбу в кучу на траву.</p>
<p>Кошка уже учуяла запах и, тихонько проскользнув между жердями калитки, крадется во двор.</p>
<p>— Брысь! — отгоняет ее старуха. Она тоже не может скрыть своего удовольствия. — Ну и нюх у этой твари — уже тут как тут! Чего ты мяукаешь? Мало, что ли, наловила мышей и птиц, вон все птичьи гнезда поразоряла! Сегодня видела я у болота — на земле валялись перья и прутики от гнезда. Уходи, потом получишь свою долю.</p>
<p>— Ну, она да чтоб не почуяла! Ее не обманешь! Ей я тоже пару живцов принес, — отзывается старик, выискивая в мешке несколько плотичек и бросая их кошке.</p>
<p>— Почисти-ка рыбу, вечером поедим свеженькой, — говорит старик.</p>
<p>— А как же, только сперва корову подою, — отзывается старуха и спешит в хлев.</p>
<p>Вернувшись оттуда, она чистит рыбу, кладет ее в молоко на сковородку, и долгожданное лакомое блюдо мигом готово. Старик и старуха с удовольствием усаживаются за стол, макают куски хлеба в подливку и отведывают вареной рыбы.</p>
<p>Старик опять умолкает, только старуха говорит потихоньку. Ее никто не прерывает, все спокойно слушают. За печкой трещит сверчок, как будто кто-то, фальшивя, проводит нехотя смычком по струнам.</p>
<p>Вскоре огонь потухает, и старуха со стариком, положив под голову шубы, спят на сеннике, пока их не будит заигравшая с краю неба ясная заря. И так проходит день за днем, так уже минуло три десятка лет — потихоньку канули они в бездну вечности.</p>
<p>— Старуха, скоро я, пожалуй, оставлю тебя одну мыкаться на свете, — произнес Матс, укладываясь на постели поудобнее. — Жили мы доныне вдвоем, не знали ни горя, ни забот, как у Христа за пазухой, а что ты теперь станешь делать одна? Кто тебе косу наточит, наденет метлу на палку или загородь для поросенка смастерит?… Порвутся у тебя постолы — кто их тебе починит?.. Соскочит у тебя обруч с ведра или с ушата — некому будет новый набить.</p>
<p>Матс болен, тяжко болен. Старуха еще надеется на его выздоровление, но у него самого нет уже никакой надежды.</p>
<p>— Ну, бог даст, поправишься! Ты ведь и раньше, весной, в самую распутицу, тоже расхварывался. Ну, да бог поможет, не оставит же он меня, старушку, одну!</p>
<p>— Тут уж делай что хочешь, а не жилец я на свете, — произносит Матс со спокойным вздохом.</p>
<p>— А что, если мне сходить завтра к доктору и принести тебе лекарство? Сейчас еще можно, пожалуй, пройти напрямик через болото, дорога ведь еще не совсем испортилась, да и что для меня этот десяток верст? Хочешь, я завтра пойду? — спрашивает старуха.</p>
<p>— Э, впустую это, чем тут доктор поможет? Он ведь не бог, чтобы опять сделать меня молодым. Другие помирали, теперь наш черед. Прах — он прах и есть: подойдет время — и свалишься. Сын у нас молодой был, а вот тоже помер, на что же мне, старому пню, надеяться! Вот он, молодой, мог бы жить и жить, и о тебе позаботился бы…</p>
<p>Как только старик вспоминает о сыне, у старухи глаза наполняются слезами. Сын и так, без напоминания, всегда стоит перед ее взором, но она не может не прослезиться, видя, что и старик не забыл его, хотя никогда о нем не говорит.</p>
<p>— Ну да, сейчас вспомнилось, как я прошлым летом видела нашего Юри во сне. Пришел он ко мне и говорит: «Мать, нет ли у тебя чего-нибудь солененького, душа просит». Я и дала ему кусок позапрошлогодней солонины, а это, значит, за тобой он и приходил. А говорят еще, что сны ничего не предвещают… Да и я тоже не вечная, тоже скоро отправлюсь за тобой, что мне тут одной делать? Вдвоем мы брели, вдвоем и уйдем… Кто мне будет летом сено таскать, стог навивать! Прежде я только сгребала, а ты накладывал жгут, и все было в порядке… Останутся после тебя рыболовные снасти и ружье, кому ты их завещаешь, племяннику, что ли? А в каморке висят у тебя тетеревиные чучела, кто ими пользоваться будет, когда тебя не станет! Все будет лежать без дела, только мне смотреть да вспоминать. Да истлеют и они, не вечные же, ничто не вечно! Помню так ясно, как мы были еще молодые и поселились здесь в лачуге. Благослови бог хозяев за то, что они дали нам здесь прожить спокойно. У нас с тобой ведь никогда ссор не бывало. Разве мы с тобой плохо ладили? Говорили мы когда-нибудь друг другу что-нибудь плохое? Первая корова здесь, в хибарке, у нас была Пунник, давно ее уж нет. Ушло и то время, когда были у нас коровки Пяйтс и Тыммик. Хозяева хутора тоже постарели. Я как-то посмотрела на хозяина, а у него в бороде вон сколько седых волос! Ну да, Аугусту уже двадцать четыре года, Лийзе девятнадцать — совсем взрослые люди. Отдадут старики хутор молодым, а сами — в сыру землю… Я бы здесь, в хибарке, могла еще пожить, но бог ведает, где топливо доставать, ведь хворосту, что ты заготовил, надолго не хватит… И разве управлюсь я одна с коровой и овцой! Суп нечем будет забелить… Да, впрочем, хозяйка меня не забудет, она-то уж пришлет мне иногда кринку…<br />
И, глубоко вздохнув, старуха присела на табурет. Две крупные слезинки медленно покатились по ее желтым, впалым щекам.</p>
<p>Оба помолчали. Старуха жалостным взглядом посматривала то на пол, то на старика. Кошка, побродив по комнате, подошла наконец к старухе, посмотрела на нее и, издав вопросительное «мяу», вскочила старухе на колени.</p>
<p>— Мяукай, мяукай, скоро останемся вдвоем, третьего-то с нами уже не будет! — сказала старуха.</p>
<p>— Что уж так сильно печалиться, все там будем, один раньше, другой позже, — заговорил Матс. — Кому мы, старики, нужны! Молодым мы только помеха, так и смотрят, чтоб мы убрались поскорее. Ничего мне не жалко, только тебя жалко, старая. Об одном беспокоюсь — как ты будешь жить без меня.</p>
<p>— На все воля божья, бог обо всех заботится, позаботится и обо мне, горемычной. Кто знает, долго ли и мне жить осталось, я ведь уже говорила. Скоро, наверное, вслед за тобой отправлюсь. Скажу, чтобы на кладбище оставили место рядом с тобой, вот мы там и встретимся.</p>
<p>И они действительно скоро встретились. Матс умер через три дня. Старуха одна бродила, как тень, вокруг лачуги еще до Мартынова дня, а потом отправилась вслед за своим дорогим стариком, которому она, наверное, в течение всей жизни ни разу не сказала «милый» или «дорогой».</p>
<p>Место их вскоре занял новый бобыль с молодой женой и кудрявым сынишкой. О стариках скоро забыли, а ведь и они прожили свой век и были когда-то молоды. Был и у них когда-то маленький сынок, который так весело играл, так звонко смеялся.</p>
<p>Однако новому обитателю хибарки не так везло, как Матсу, вовсе не так: в лачуге на Мяэтагузе удача умерла вместе с Матсом. Она умерла вместе с теми приметами и приемами, которые Матс унес с собой в могилу. Поэтому у нового бобыля нет ни лодки, ни ружья, ни рыболовных снастей. Он как-то завел себе удочку и пошел с ней на реку, но домой вернулся с пустыми руками: удочку свою он словно в колодец опустил, так и проторчала она в реке зазря. Только осенью он, как Матс, таскает на спине с болота сено в мешке, перевязанном лозой, таскает, сгорбившись, как и Матс, и шагает, отдуваясь, по протоптанной Матсом тропинке.</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
