<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Алексей</first-name><last-name>Толстой</last-name></author>
      <book-title>Рассказ проезжего человека</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>Падали за&nbsp;окнами на&nbsp;железо капли дождя, и&nbsp;ветер, громыхнув иногда крышей, то&nbsp;принимался насвистывать вокруг дома, на&nbsp;углах карнизов, по&nbsp;<nobr>каким-то</nobr> неприметным щелкам, то&nbsp;выл в&nbsp;печную трубу, повсюду засовывая черные, мокрые, лохматые губы.</p>
<p>Среди нас, утомленных суетою дня, газетными ужасами, тяжелыми предчувствиями и&nbsp;в&nbsp;этот вечер забившихся в&nbsp;накуренной теплой комнате, сидел на&nbsp;жестком стуле в&nbsp;углу проезжий. Был он&nbsp;высок и&nbsp;костляв, одет в&nbsp;поношенную форму <nobr>штабс-капитана</nobr> и, видимо, тяготился нашей обывательской беседой. Его крупное, худое лицо с&nbsp;большими глазами, оттененными синевой, было сурово и&nbsp;неприятно. Только рот, небольшой и&nbsp;мягкий, улыбался иногда совсем <nobr>по-детски</nobr>, но&nbsp;улыбка не&nbsp;шла дальше губ, не&nbsp;освещала ни&nbsp;лица, ни&nbsp;глаз. Забрав под стул ноги в&nbsp;больших сапогах, он, казалось, мог так просидеть до&nbsp;утра, прямо и&nbsp;молча, или вдруг, ни&nbsp;с&nbsp;кем не&nbsp;простившись, уйти.<br />
<span id="more-3429"></span><br />
Беседа наша была похожа на&nbsp;мочалку, которую жевал каждый поочередно: &laquo;Пропадем или не&nbsp;пропадем? Быть России или не&nbsp;быть? Будут резать интеллигентов или останемся живы?&raquo; Один уверял, что &laquo;вырежут всех и&nbsp;не&nbsp;позже пятницы&raquo;; другой говорил: &laquo;Оставьте, батенька, зачем нас резать, чепуха, не&nbsp;верю, а&nbsp;вот продовольственные магазины громить будут&raquo;; третий сообщал из&nbsp;достоверного источника, что &laquo;к&nbsp;первому числу город начнет вымирать от&nbsp;голода&raquo;. &laquo;Ну&nbsp;и&nbsp;умрем,&nbsp;&mdash; сказал четвертый,&nbsp;&mdash; велика беда, все равно помирать надо <nobr>когда-нибудь</nobr>&raquo;. &laquo;Но&nbsp;я&nbsp;не&nbsp;хочу умереть насильственной смертью!&raquo;&nbsp;&mdash; восклицал пятый. И&nbsp;этому наивному заявлению улыбались. Затем, сморщенный и&nbsp;маленький, с&nbsp;вылезающим воротником, газетный писатель, мгновенно возбудившись, произнес, размахивая папиросой и&nbsp;надвигая пенсне, следующее:</p>
<p>&mdash;&nbsp;Самое скверное то, господа, что вся эта мировая потасовка, с&nbsp;пятью миллионами убитых,&nbsp;&mdash; ни&nbsp;к&nbsp;чему! Я&nbsp;понимаю страдать, когда впереди светлая и&nbsp;ясная цель! (Он&nbsp;изобразил всем видом своим эту цель, причем воротник его полез на&nbsp;затылок). Но&nbsp;какая цель во&nbsp;всем этом миротрясении?&nbsp;&mdash;&nbsp;я&nbsp;спрашиваю. Мы&nbsp;устали! Дайте нам отдых! Мы&nbsp;не&nbsp;хотим ничего больше! Не&nbsp;верим. Истины изнасилованы! Идеалы заражены сифилисом! И, как некогда погибли Содом и&nbsp;Гоморра, так и&nbsp;мы&nbsp;провалимся в&nbsp;тартарары. Имя нашему времени&nbsp;&mdash; возмездие. Не&nbsp;трудитесь в&nbsp;нем искать ничего хорошего&hellip;</p>
<p>&mdash;&nbsp;Скуууучно&hellip; &mdash;&nbsp;завыл ветер в&nbsp;печной трубе.</p>
<p>И&nbsp;не&nbsp;успел маленький писатель, очень довольный словами своими, закурить новую папиросочку, влезши поглубже на&nbsp;диван, как внимательно слушавший его <nobr>штабс-капитан</nobr> сказал спокойно, не&nbsp;без твердости в&nbsp;суровом и&nbsp;низком голосе:</p>
<p>&mdash;&nbsp;Извините, пожалуйста, не&nbsp;знаю вашего <nobr>имени-отчества</nobr>, вы&nbsp;говорите ерунду.</p>
<p>Я&nbsp;не&nbsp;стану описывать, как после неловких этих слов начался громкий спор, где три пожилых человека принялись вылезать из&nbsp;себя, доказывая, что война и&nbsp;революция бесцельны, а&nbsp;другие три пожилых человека тоже вылезли из&nbsp;себя, доказывая, что война и&nbsp;революция приведут к&nbsp;цели,&nbsp;&mdash; как маленький писатель сначала обиделся, потом разгорячился, потом обессилел. Все было, как тому и&nbsp;быть надлежит. Наконец <nobr>штабс-капитан</nobr>, задетый, должно быть, дальнейшим спором, и&nbsp;неожиданно, когда все уже охрипли и&nbsp;<nobr>по-собачьи</nobr> только лязгали&nbsp;друг на&nbsp;друга, встал со&nbsp;стула и, прислонясь спиной к&nbsp;изразцовой печи, проговорил:</p>
<p>&mdash;&nbsp;Позвольте мне рассказать случай из&nbsp;жизни, так, я&nbsp;думаю, будет понятнее&hellip;</p>
<p>&mdash;&nbsp;Прежде, до&nbsp;войны, я&nbsp;занимался живописью, был женат и&nbsp;проживал в&nbsp;Москве. У&nbsp;меня были средства, небольшие, почти удовлетворявшие меня, известность и&nbsp;привычка к&nbsp;постоянной праздности, душевным именинам.</p>
<p>Каждый день должен был приносить <nobr>что-нибудь</nobr> приятное, милое удовольствие, иначе день казался потерянным. Поэтому я&nbsp;и&nbsp;любил легко, без осложнений, и&nbsp;легко сходился с&nbsp;друзьями, и&nbsp;без труда расставался; и&nbsp;была у&nbsp;меня особая уловка лавировать между крупными неприятностями и&nbsp;слишком обязывающими страстями. Легкая, приятная, неглупая жизнь. Да, вспоминая, я&nbsp;не&nbsp;вижу на&nbsp;ней пятен, но&nbsp;и&nbsp;не&nbsp;вижу почти и&nbsp;ее&nbsp;саму.</p>
<p>Меня всегда удивляло только одно странное чувство: я&nbsp;никогда до&nbsp;конца не&nbsp;был ни&nbsp;счастлив, ни&nbsp;весел; точно во&nbsp;мне был темный угол, куда никогда не&nbsp;доходило ощущение счастья и&nbsp;веселья. Это можно сравнить с&nbsp;легкой астмой: невозможность до&nbsp;конца, до&nbsp;последнего дна, вдохнуть воздуху.</p>
<p>Иногда казалось, что непременно будет несчастье и&nbsp;оно <nobr>близко-близко</nobr>, <nobr>вот-вот</nobr>. Но&nbsp;время шло все так&nbsp;же гладко, и&nbsp;не&nbsp;случалось ничего тяжелого, разве только медленный и&nbsp;молчаливо решенный с&nbsp;обеих сторон разрыв с&nbsp;женой. Не&nbsp;расходились мы, в&nbsp;сущности говоря, только потому, что не&nbsp;было повода. Но&nbsp;и&nbsp;не&nbsp;тяготились друг другом. Выставки, дружеские попойки, издательские затеи, поездки, вечера,&nbsp;&mdash; как легкий безбольный вихрь уносил нас в&nbsp;круге дней. Осталось от&nbsp;всего ощущение электрического света, женского шелка, запаха духов и&nbsp;грусти.</p>
<p>Кончился сезон, последний в&nbsp;нашей жизни, последний шумный и&nbsp;блестящий сезон в&nbsp;столице. Знакомые потянулись за&nbsp;границу, в&nbsp;усадьбы, в&nbsp;Крым. Поехали в&nbsp;Крым и&nbsp;мы&nbsp;с&nbsp;женой.</p>
<p>Я&nbsp;накупил много красок, но&nbsp;писать не&nbsp;пришлось: на&nbsp;юге было особенно в&nbsp;этот год весело и&nbsp;шумно. Почти тревожно. Многие неожиданно разошлись&nbsp;&mdash; мужья с&nbsp;женами, другие внезапно отчаянно влюбились. Происходили странные, почти непонятные ссоры. Точно вихрь окреп и&nbsp;теперь бешено, невидимо, крутился между людьми, туманя сознание, распаляя чувства. Это был тоже последний сезон в&nbsp;Крыму.</p>
<p>В&nbsp;середине лета чувство беспокойства и&nbsp;неутоленности стало болезненным, как надвинувшаяся на&nbsp;мое сознание дурная тень. Я&nbsp;перестал спать. Часто ссорился. Уходил надолго в&nbsp;горы и&nbsp;сидел перед картоном, не&nbsp;кладя ни&nbsp;мазка, глядя на&nbsp;холмы, море, на&nbsp;странные, как горы и&nbsp;дымы, желтоватые облака, поднявшиеся к&nbsp;выцветшему небу. Точно все было не&nbsp;настоящее, не&nbsp;истинное, подернутое призрачной пеленой. Но&nbsp;что под нею? Какая земля? Какая правда? И&nbsp;тоска сдавливала сердце.</p>
<p>Жена, <nobr>по-своему</nobr> понимая мое настроение, торопливо, со&nbsp;злобой искала ту, в&nbsp;кого я&nbsp;должен быть влюблен. Однажды всю ночь мы&nbsp;проговорили на&nbsp;песке, у&nbsp;моря. Это давно ожидаемое, такое страшное, болезненное объяснение оказалось скучным и&nbsp;многословным, только между нами не&nbsp;нашлось ни&nbsp;одной ниточки, которую можно&nbsp;бы оторвать с&nbsp;кровью: все уже давно сгнило; мы&nbsp;наговорили лишнего, пошлого; было скучной утомительно, как надоевшая давно зубная боль.</p>
<p>Это, пожалуй, похуже острого горя. Жена плакала, сидя на&nbsp;песке. Я&nbsp;бросал в&nbsp;море плоские камни, и&nbsp;они подпрыгивали по&nbsp;бликам лунного света.<br />
Мы&nbsp;решили расстаться на&nbsp;время, не&nbsp;хватило страсти сознать, что расстаемся совсем. Жена ушла спать, я&nbsp;собрал чемодан и, еще не&nbsp;зная, куда поеду, сел на&nbsp;террасу, ожидая кофе.</p>
<p>Утро было тихое и&nbsp;жаркое, от&nbsp;зноя выцвели и&nbsp;угол каменной дачи и&nbsp;листья на&nbsp;тополях; гравий, трава и&nbsp;даже небо&nbsp;&mdash; все было затянуто полупрозрачной, неподвижной мглой. За&nbsp;невысокой изгородью из&nbsp;путаного кустарника поднимались на&nbsp;высоких стеблях подсолнухи, пять или шесть&nbsp;&mdash; шапками, повернутыми к&nbsp;солнцу. За&nbsp;ними&nbsp;&mdash; беловатая мгла и&nbsp;в&nbsp;двадцати шагах море, неподвижное и&nbsp;маслянистое. С&nbsp;низкой террасы казалось, что оно уходит далеко и&nbsp;высоко, и&nbsp;выше его края стояли пять подсолнечных шапок с&nbsp;золотыми лепестками.</p>
<p>Это была странная, единственная минута: тихий, мглистый зной и&nbsp;поднявшиеся из&nbsp;него, как из&nbsp;марева, подсолнухи, неподвижные, слепые, обращенные к&nbsp;солнцу. Все это было <nobr>какой-то</nobr> непостижимой чертой, о&nbsp;которую спотыкнулось мое время, непрерывный, не&nbsp;достигающий сознания поток секунд, мгновений, ударов сердца. Я&nbsp;увидел, как от&nbsp;этой черты в&nbsp;глубину побежали печальной рекой мои прошлые дни и&nbsp;как в&nbsp;другую глубину запенился мглистый поток будущих дней.</p>
<p>Так вот чем было это всегдашнее предчувствие беды! Вот когда в&nbsp;темные тайники дошло, наконец, ощущение жизни! Вот когда стало понятно, что счастье&nbsp;&mdash; только слепцам, тем, кто из&nbsp;тумана дней поднял слепое лицо! Какое невыразимое одиночество на&nbsp;земле! Какое покорное созерцание смерти. Как печален человек, вдруг выросший, словно грибок, под необъятным солнцем, чтобы на&nbsp;закате и&nbsp;самому склонить головку&hellip;</p>
<p>Прислонясь к&nbsp;балюстраде, я&nbsp;заплакал. Все это, конечно, нельзя рассказать словами.<br />
Я&nbsp;уехал в&nbsp;Москву. Там, один в&nbsp;квартире, с&nbsp;замазанными мелом окошками, валялся на&nbsp;диванах, курил, перелистывал журналы или бренчал на&nbsp;пьянино. Хотелось только одного&nbsp;&mdash; спать как можно дольше, уткнувшись носом, не&nbsp;вспоминая, не&nbsp;ждя ничего; на&nbsp;все был один ответ: &laquo;К&nbsp;чему?&raquo;&hellip; Всё, всё, всё&nbsp;&mdash; только слепые лица перед солнцем, пожирающим землю. А&nbsp;приятель, доктор, сказал: &laquo;У&nbsp;тебя, брат ты&nbsp;мой, сильнейшее нервное переутомление, нужны ванны и&nbsp;статическое электричество&raquo;.</p>
<p>Это было отвратительное время. Душа моя изныла в&nbsp;тоске смерти. Точно я&nbsp;тридцать два года вертел колесо в&nbsp;каторжной тюрьме, и&nbsp;вот вижу, что колесо лишь вделано в&nbsp;стену, не&nbsp;для чего, так. Вот какой была моя жизнь до&nbsp;войны! И&nbsp;вы&nbsp;спросите&nbsp;&mdash; с&nbsp;чего это я&nbsp;так огорчался? Почему <nobr>какие-то</nobr> тончайшие настроения могли повергать меня в&nbsp;уныние? Бесился с&nbsp;жиру? Да, бесился от&nbsp;худосочия, от&nbsp;затхлости,&nbsp;&mdash; все силы души были замкнуты и&nbsp;гнили в&nbsp;темных подвалах.</p>
<p>Внезапно пришла война. Уж&nbsp;давно крутившийся вихрь теперь сильным студеным сквозняком сорвал и&nbsp;унес все лохмотья, все румяна, всколыхнул оголевшее, пьяное болото по&nbsp;всей России. Вы&nbsp;помните, как потянулись на&nbsp;запад поезда, обозы, серая бородатая запасная Русь; как запели, засвистали солдаты, проходя по&nbsp;переулкам, завыли бабы; и&nbsp;как франты, вчера еще танцевавшие танго, напудренные молодые люди, усталые скептики и&nbsp;прочее, и&nbsp;прочее&nbsp;&mdash; все это перекинуло через плечи бинокли, натянуло смазные сапоги и&nbsp;поехало воевать.</p>
<p>Теперь, мне кажется, я&nbsp;понимаю: у&nbsp;всех тогда было нетерпение доказать, что, мол, и&nbsp;мы&nbsp;нация, оправдаться, снять позор. Да, да, я&nbsp;помню по&nbsp;себе&nbsp;&mdash; снять позор ленивой, грязной, сонной, хамской жизни. Но, видно, слишком многое нам приходится и&nbsp;доказывать и&nbsp;оправдывать, и&nbsp;мало еще для этого одного геройства, смерти на&nbsp;бранном поле&hellip;</p>
<p>Разумеется, я&nbsp;вылез на&nbsp;улицу, кричал и&nbsp;волновался вместе со&nbsp;всеми; встречая на&nbsp;Тверской царя, говорил: &laquo;<nobr>Все-таки</nobr>, знаете, <nobr>как-никак</nobr>, а&nbsp;сейчас это символ&raquo;; послал нежнейшее письмо жене, где просил прощения; накупил целый чемодан вещиц <nobr>военно-походного</nobr> обихода, записался в&nbsp;несколько мест добровольцем, был призван и&nbsp;в&nbsp;августе попал в&nbsp;Восточную Пруссию, в&nbsp;бои.</p>
<p>Первый грохот пушки! Боже, сердце готово было умчаться туда, за&nbsp;визжащим снарядом! А&nbsp;пожар станции! Какое мрачное великолепие в&nbsp;черных клубах дыма! Это мы, мы&nbsp;подняли огонь и&nbsp;дым до&nbsp;самого неба! Помню, из&nbsp;желтеющего леса (я&nbsp;был в&nbsp;разведке) бесшумно, как дикие животные, выскользнули два всадника в&nbsp;уланках. Передний осадил лошадь и, повернувшись в&nbsp;седле, ломал гроздь рябины. Мой разведчик выстрелил, Лошадь шарахнулась, поскакала по&nbsp;кустам, а&nbsp;улан, торопливо вытаскивая из&nbsp;кобуры карабин, завалился в&nbsp;седле, поднял руки, обхватил ими горло и&nbsp;соскользнул в&nbsp;траву, как мешок. Я&nbsp;обругал солдата (приходилось отступать, не&nbsp;кончив разведки), но&nbsp;все&nbsp;же как ловко свалился улан! Как все здесь ловко, и&nbsp;сильно, и&nbsp;быстро! И&nbsp;не&nbsp;нужно нанюхиваться кокаином, ни&nbsp;одурять себя <nobr>какими-то</nobr> странными запахами, мечтами, дымом, вином, чтобы заиграли все поджилки и&nbsp;распахнулась, запенилась душа. Здесь мы&nbsp;рванулись в&nbsp;азартную игру, где призом была чужая смерть, а&nbsp;своя&nbsp;&mdash; битой картой. А&nbsp;красные лужицы, оторванные руки и&nbsp;головы,&nbsp;&mdash; черт с&nbsp;ними, не&nbsp;до&nbsp;того! Став убийцами, мы, как звери, почуяли жизнь&hellip;</p>
<p>И&nbsp;даже потом, когда отходили из&nbsp;Пруссии, дрались днем и&nbsp;ночью, мокли под ливнями и&nbsp;топли в&nbsp;болотах; когда на&nbsp;свист пули только морщились, зная, что свистнувшая миновала, а&nbsp;ту, что вопьется, не&nbsp;услышишь; когда бросали умирающих и&nbsp;раненых; когда вся грязь казалась липкой от&nbsp;крови,&nbsp;&mdash; даже и&nbsp;тогда смерть была лишь неудачей, случайностью, но&nbsp;не&nbsp;тем, о&nbsp;чем стоило думать&hellip; Странно, ведь это все&nbsp;же то, перед чем все становится бессмыслицей, и&nbsp;я&nbsp;не&nbsp;раз вспоминал утро с&nbsp;подсолнечниками&hellip; Но&nbsp;тогда смерть была иной, тогда я&nbsp;умирал весь, уходил в&nbsp;сумерки. А&nbsp;сейчас я&nbsp;<nobr>где-нибудь</nobr> и&nbsp;шлепнусь с&nbsp;разбитой башкой, но&nbsp;это будет эпизод, не&nbsp;больше! <nobr>Я-то</nobr> останусь, как&nbsp;&mdash; не&nbsp;знаю, но&nbsp;я&nbsp;останусь, верю&nbsp;&mdash; не&nbsp;умру.</p>
<p>Затем наступил наш разгром, отход и&nbsp;отчаяние. Мы&nbsp;оцепенели на&nbsp;долгие месяцы, зализывали раны, томились, мечтали о&nbsp;чистоте, о&nbsp;красивых женщинах, о&nbsp;штатском платье. Собираясь, вспоминали, кто кем был в&nbsp;прошлой жизни, какие носил галстуки, и&nbsp;говорили со&nbsp;вздохом: &laquo;Хорошо&nbsp;бы теперь посидеть даже не&nbsp;в&nbsp;гостиной, а&nbsp;в&nbsp;чистом, светлом клозете&raquo;. Это был упадок, тяжелый сон под мокрой, вонючей шинелью. И, как отрывки этого сна, встают воспоминания.</p>
<p>Помню, плюхал дождь, размывая глину, и&nbsp;ветер хлопал парусом на&nbsp;плохо сколоченной двери землянки. Мы&nbsp;играли в&nbsp;карты. Красные от&nbsp;коньяку, опухшие лица товарищей точно плавали в&nbsp;табачном дыму. Между нами был <nobr>штабс-капитан</nobr> Т., <nobr>когда-то</nobr> видный адвокат, красавец, ценитель искусства; теперь&nbsp;&mdash; кривой, обрюзгший человек, бородатый и&nbsp;почесывающий себя под рубашкой. Он&nbsp;выигрывал, хохотал и&nbsp;приговаривал с&nbsp;каждой картой: &laquo;Кончилось, мальчики, кончилось сладкое житье, але марше налево!&raquo; На&nbsp;днях он&nbsp;уезжал в&nbsp;отпуск и&nbsp;обещался привезти оттуда &laquo;запашок дамских рубашечек&raquo;.<br />
Во&nbsp;время игры, прикрыв блюдечком пачку денег, он&nbsp;вышел на&nbsp;минутку. Мы&nbsp;бросили играть, ожидая. Минут через сорок появляется <nobr>из-за</nobr> парусины мокрый денщик и&nbsp;докладывает, что <nobr>штабс-капитан</nobr> убит пулей в&nbsp;голову наповал.</p>
<p>Мы&nbsp;убрали карты и&nbsp;легли по&nbsp;койкам. Плюхало, плюхало, плюхало над головой. Доносились редкие выстрелы. Голова у&nbsp;меня болела, и&nbsp;в&nbsp;горле сжималось тошнотой. Повернувшись на&nbsp;бок, я&nbsp;увидел: у&nbsp;стола, беззвучно сотрясаясь красной рожей, сидит, хохочет над картами <nobr>штабс-капитан</nobr>, а&nbsp;через него виден <nobr>чей-то</nobr> сапог со&nbsp;шпорой.</p>
<p>Слишком, должно быть, выпито было коньяку. И&nbsp;вот <nobr>тогда-то</nobr> до&nbsp;очевидности стало ясно, что войну нужно кончать, что мы&nbsp;изжили войну. И&nbsp;предстоит нам <nobr>что-то</nobr> еще более огромное, страшное и&nbsp;великое, чем война. Вся армия (мы&nbsp;знали это по&nbsp;&laquo;Солдатской газете&raquo;) томилась в&nbsp;ожидании. Чувствовали, что Россия за&nbsp;нашей спиной корчится, как перед смертью. Ждали, стиснув зубы. И, когда грянула революция, показалось, что налетел пьяный ветер, как лихорадка, и&nbsp;сразу у&nbsp;всех пропала охота убивать.</p>
<p>Заговорили все. Полки, дивизии, весь фронт, хоть волосы рви. Прорвало. И&nbsp;говорили, и&nbsp;голосовали даже, когда в&nbsp;атаку нужно идти. Будто бессловесным дали язык, и&nbsp;все загорячились выговорить, выворотить все, о&nbsp;чем триста лет молчали. Помню&nbsp;&mdash; батальон наш выбил австрийцев с&nbsp;речки, пленных взяли и&nbsp;тут&nbsp;же, сообща, устроили митинг, с&nbsp;резолюцией, чтобы немедленно, вот сейчас, был всеобщий мир и&nbsp;братство народов, чтобы ни&nbsp;бедных больше, ни&nbsp;богатых не&nbsp;стало, словом&nbsp;&mdash; всеобщая справедливость. Австрийцы&nbsp;же в&nbsp;это время начали поливать митинг шрапнелью и&nbsp;убили председателя, но&nbsp;резолюцию наши <nobr>все-таки</nobr> вынесли и&nbsp;даже послали в&nbsp;газету напечатать.</p>
<p>Что это&nbsp;&mdash; глупо? Да. Смешно? Конечно. Но&nbsp;когда тысяча неграмотных мужиков, забрав пленных, под шрапнелью болтают еловыми языками о&nbsp;мировой справедливости,&nbsp;&mdash; я&nbsp;не&nbsp;скажу: мы&nbsp;погибли, Россия кончилась. Здесь <nobr>что-то</nobr> выше моего понимания. Быть может, я&nbsp;слышу, как &laquo;истина глаголет устами младенцев&raquo;. Быть может, истина устраивает гнуснейшую гримасу: что, мол, съели! Повернули колесо! Перемудрили историю!</p>
<p>В&nbsp;прошлом месяце явился ко&nbsp;мне в&nbsp;роту <nobr>большевик-мальчишка</nobr>, хитроглазый, уверенный чрезвычайно&nbsp;&mdash; товарищ Сережа. Солдаты облепили его, как мед. И&nbsp;не&nbsp;знаю&nbsp;&mdash; за&nbsp;деньги или от&nbsp;глупости он&nbsp;чепуху болтал, только взяло меня зло. Протискался к&nbsp;нему и&nbsp;говорю: &laquo;Собственно, какая ваша непосредственная цель, позвольте спросить, и&nbsp;так далее&raquo;&hellip;</p>
<p>Он&nbsp;мне немедленно, с&nbsp;бойкостью: &laquo;Вы, товарищ, контрреволюционер, поэтому я&nbsp;вас формально отвожу&raquo;. Я&nbsp;развернулся и&nbsp;его в&nbsp;зубы. Заверещал он, нахлобучил шляпу и&nbsp;бежать. Солдаты молчат. А&nbsp;когда я&nbsp;хотел выйти из&nbsp;круга, надвинулись, смяли меня, и, уж&nbsp;не&nbsp;помню как, очутился я&nbsp;в&nbsp;лазарете,&nbsp;&mdash; весь перевязанный, лежу и&nbsp;плачу с&nbsp;отчаяния, самого горького. В&nbsp;палатке душно, воняет, больные храпят; и&nbsp;вижу&nbsp;&mdash; на&nbsp;койке сидят четыре бородатых мужика, выздоравливающие из&nbsp;моей роты, и&nbsp;вполголоса рассказывают сказки&nbsp;друг другу&nbsp;&mdash; про лес, про птиц, курочек каких то, про светлу да&nbsp;милу, про шорох да&nbsp;шепот, про паучьи мхи&hellip; И&nbsp;слова все какие ласковые, непонятные, волнующие&hellip; И&nbsp;тут опять у&nbsp;меня в&nbsp;голове все повернулось. Да&nbsp;что&nbsp;же такое, наконец, происходит? Тяжко нам, неуютно, как под дождем на&nbsp;большой дороге, и&nbsp;кажется&nbsp;&mdash; <nobr>вот-вот</nobr> от&nbsp;России останется одна липкая лужа; и&nbsp;уж&nbsp;сердце замерло, как в&nbsp;последнем часе, а&nbsp;час не&nbsp;последний, и&nbsp;там, в&nbsp;потемках, в&nbsp;паучиных мхах, идут шорохи да&nbsp;шепоты, собирается наша душа.</p>
<p>И&nbsp;я&nbsp;верю, что через муки, унижение и&nbsp;грех,&nbsp;&mdash; верю через свою муку и&nbsp;грех,&nbsp;&mdash; <nobr>каким-то</nobr> несуразным, неуютным образом, именно у&nbsp;нас, облечется в&nbsp;плоть правда, простая, ясная, божеская справедливость. И&nbsp;придут нам поклониться, но, придя, увидят, что сиявшее им&nbsp;издали оказалось корявое и&nbsp;звериное, и&nbsp;не&nbsp;поймут и&nbsp;вновь отвернутся&hellip; А&nbsp;мы&nbsp;будем себя терзать и&nbsp;казнить за&nbsp;то, что не&nbsp;похожи и&nbsp;не&nbsp;милы никому, за&nbsp;то, что вид наш звериный&hellip;</p>
<p>Простите меня, господа, что слишком долго утруждал ваше внимание, но&nbsp;я&nbsp;хотел все это рассказать к&nbsp;тому, что увидел у&nbsp;вас мало веры, а&nbsp;если и&nbsp;есть она, то&nbsp;хотите вы&nbsp;не&nbsp;того, что настает, близится. Не&nbsp;будет у&nbsp;нас сейчас ни&nbsp;порядка, ни&nbsp;покоя. Рождается новая Россия, невидимая, единая и&nbsp;белая, как Китеж выходит с&nbsp;озерного дна&hellip; А&nbsp;фабрики, заводы, асфальтовые улицы&nbsp;&mdash; это потом придет, само собой, сейчас это не&nbsp;важно&hellip; И&nbsp;что страшно сейчас&nbsp;&mdash; согласен. Страшно и&nbsp;жадно душе. Хорошо.</p>
<p><nobr>Штабс-капитан</nobr> сел опять на&nbsp;стул и&nbsp;закурил трубочку. Мы&nbsp;молчали, смущенные его рассказом. А&nbsp;когда вскоре я&nbsp;вышел на&nbsp;волю, ветер гулял по&nbsp;улице, громыхал железом и&nbsp;насвистывал в&nbsp;телеграфных проволоках, гася на&nbsp;углу газовый фонарь. И&nbsp;казалось мне&nbsp;&mdash; это вольный, гулкий, таинственный ветер истории шумит во&nbsp;всех снастях.</p>
<p><nobr>Штабс-капитан</nobr> нагнал меня и&nbsp;пошел рядом, покашливая.</p>
<p>&mdash;&nbsp;Знаете, я&nbsp;еще никогда так не&nbsp;чувствовал, что с&nbsp;такой силой могу любить родину,&nbsp;&mdash; сказал он, повертываясь боком к&nbsp;порыву ветра.</p>
<hr />
<p>Рассказ порекомендовал наш читатель Евгений.</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
